История Никанора Петровича

- Смотрю на себя и от смеха чуть не плачу, ну, вылитый Винни-Пух али другая какая потешная зверушка в скафандре. Зато тепло... - Никанор Петрович снова посмотрел на себя в зеркало. Большой синий пуховик и вправду сидел на нём уморительно - из пухлого воротника торчала маленькая седая голова с немного оттопыренными ушами, а снизу выглядывали две маленькие ножки.
- Эх, в наше время не было таких, в зимнюю стужу по улицам ходить куда как сподручнее. В тулупе овчинном намаешься, он тяжелый, душный, а в пуховике этом легко, ходишь как ватой обёрнутый. - Дед Никанор бросил последний взгляд в зеркало и поманил Андрея к выходу.
Вечер прозрачной тенью упал на Сеул, прихожане расходились после служения. Пошёл снег, такой редкий в Южной Корее. Зажглись вечерние фонари, в их свете падающий снег казался каким-то домашним, по-российски уютным и домой идти не хотелось. А Никанор Петрович тем временем продолжал.
- Как уверовал, говоришь. Эвона, хватил, ты, братец. Такое за пять минут-то не изложишь. А если от души, то думаю, что все мы частичку Господа в сердце носим, да только не каждый вглубь себя заглянуть-то старается. Сейчас я на жизнь свою оглядываюсь и думаю, что где-то глубоко в душе я всегда веровал, но себе признаться в этом не хотел. Бывало, что и мысли такие на сердце приходили, но я по молодости идейный был, так что изживал в себе "поповщину", как тогда говорили, и гнал их с души прочь. А так, чтоб момент какой-то был... не знаю. Хотя... да, был, наверное...
- Эх, какой снег чудесный, прям как дома... Ты не торопишься? Ну, пойдем, сядем где-нибудь...

Часть первая

"...Издалека я начну, от Адама, так сказать, но это я, чтоб тебе, Андрий, понятнее было. Я вообще-то деревенский сам, это уже потом так вышло, что я в город на эту службу попал. Молодой был, задорный, Родине служить мечтал. Дело-то оно, конечно, хорошее, Родине служить-то, да только всяк это по разному понимает.
В деревне я родился, значит, под Новосибирском, в сороковом году. В самое предвоенное время, стало быть. Война до нас не дошла, но мать вспоминала, что тяжело было очень. У нас хозяйство своё было: огород, куры. На фронт собирали и посылали много, но и самим оставалось кое-что. Годы военные я сам не помню, малец совсем ещё был, да и отца своего не помню совсем. Он-то на фронт ушёл, когда мне годик только-только стукнул. Уйти - ушёл, да только не вернулся. Матери потом бумажка пришла, извещение, что пропал, мол, без вести, а потом и вовсе погибшим объявили. Так я без отца и вырос. Тогда многие без отца росли, почитай всё наше поколение такое. В деревне школа у нас была, семилетка, вот её я закончил и в город подался, в Новосибирск, в училище на механика поступать. Проучился я там два года, а после меня в армию забрали.
Служил я под Хабаровском, там военная часть одна есть и полигон при ней танковый, ну, и меня, как механика, за этими танками следить приставили. Не сразу, конечно, обучили сперва. Думал трудно будет, нет. Танк ведь он от машины простой в устройстве своём не сильно-то и отличается, если основные принципы знаешь, то и до остального самому докумекать можно, а тут ещё и учат. Я слышу, что сейчас про армию говорят, мол, разваливается она, везде воровство, халатность. - Не знаю, не знаю, когда я служил, ничего такого не припомню. Возможно, и было где что не так как надо, но мне деревенскому, армия, наоборот, по душе пришлась. Помню, увлечён я танками был не на шутку, да мне не только танк, мне механизм любой интересен был. Пистолет там, или пулемёт разобрать, это для меня как отдохновение души было. Всякая железка меня манила, всё мне по винтикам разобрать хотелось, и разгадать, как же оно работает. Стрелять я тоже страсть как любил, всё мне казалось, что я стреляю и не на мишень смотрю, а вижу, как детальки внутри пистолета между собой перемещаются, как боёк по капсюлю ударяет, как воспламеняется порох в патроне, как затвор гильзу выбрасывает, и новый патрон в казённую часть досылает. Стреляю и любуюсь, а пули как будто сами в цель летят. Меня всем в пример ставили. Начальник части, полковник Добрынин, даже на соревнования по стрельбе меня посылал. Были раньше такие между частями воинскими, сейчас не знаю, есть ли. Ребята всё просили, поделись, мол, да научи, как стрелять так выучился, а я и не знал, что сказать-то на это, тут не обскажешь словами-то, тут чувствовать надо. Сказал им как-то, что, мол, пистолет изнутри вижу, когда стреляю, так они головами покрутили, похмыкали, да и не приставали больше.

А спустя год случилась в нашей части одна история. Танковые стрельбы у нас на полигоне проходить должны были, и комиссия из штаба округа обещала нагрянуть серьёзная, наблюдать за этими самыми стрельбами. Везде суета, начальство бегает, стращает, чтоб всё прошло без сучка да без задоринки, короче, обычная возня перед приездом высоких гостей. Я и тогда из-под железок своих не вылезал, так что суета эта вся меня стороной обходила, и совсем обошла бы, если бы начальник нашей части, полковник Добрынин Михал Михалыч, не вздумал в ночь перед стрельбами новые танки ещё раз осмотреть. Была у него задумка, с самого утра комиссию эффектно встретить. Путь к части нашей через пригорочек пролегает, это уже когда почти доехал. Решил полковник танки наши расположить там красиво, и когда машины штаба округа в виду покажутся, дать залп из всех танков, в их честь, стало быть. Позвал, он значит механика нашего, штатного, чтобы тот ещё раз проверил, как танки работают, легко ли заводятся, всё ли исправно, ну и всё такое. Танки-то весь день перед этим проверяли, готовили, чтобы перед начальством из штаба округа в грязь лицом не ударить, и всё работало отлично. Я-то сам к такой торжественной подготовке отношения не имел, кто ж мне, салабону-то доверит дело такое, но рядом крутился и видел, что всё нормально, техника добрая, заводится с полуоборота.
Ну, так вот, полез механик в танк, а тот не заводится, что за напасть? Ещё раз попробовал, опять двадцать пять, та же штука, не заводится, зараза. Полковник матом своим всю часть на ноги поднял, все переполошились, давай другие танки проверять. Ёлки родимые, те тоже, кроме одного, не заводятся, что ты будешь делать! Главный механик уже почти седой стоит, а Михал Михалыч наш его матами, как их шланга поливает, трибуналом грозит, а тот лепечет что-то, что, мол, всё в порядке было, сам не знает, почему так. А Михалыч ему, мол, ты ж у нас механик, так твою расперетак, давай вот и устраняй неисправность в темпе.
Возились механики наши, вместе с главным, всю ночь почти, ну и я с ними. Это меня прежде к новой технике не допускали, а тут не до правил, надо неполадки эти устранять, вот и ломал я голову вместе со всеми, что там может быть неладно. Все системы проверяли, всё исправно вроде, да только не фурычит ни одна зараза, кроме того, одного единственного из новой партии. Его проверили быстро, да и другими занялись. Никто с перепугу сообразить ничего не может, а тут ещё Михалыч не уходит и в каждые ухи матом ложит, да так, что последние мысли вылетают. Упарились мы все страшно, да только воз, то бишь, танки и ныне там были...
С меня из механиков всех спрос меньше всего был, сел я в сторонке тихонечко и спокойно так подумать решил, что бы это с танками случиться могло такое. Сижу себе, танк изнутри представляю, как там у него все кишочки железные располагаются, и вдруг чудно мне стало, что не с одним, не с двумя, а с десятью сразу одинаковая болезнь приключилась. Не бывает так, Андрюша, чтобы все сразу одним и тем же заразились. Танк, ведь, да и машина и самолёт, хоть и сделаны по одному проекту, но каждый из них, как и живой человек, свои особенности, имеет.
И понял я, что умышленно навредил кто-то, иначе и быть не может. Ты может, знаешь, что некоторые автолюбители в машинах своих, так называемые "секретки" ставят. Если секрет не знаешь, то завести машину трудно будет, а то и невозможно. Секретки, они ведь тоже разные бывают, некоторые чтоб поставить повозиться приходится, а некоторые, если машину знаешь хорошо, то и в пару минут установить можно. И понял я, что секретка какая-нибудь примитивная стоит на всех, а механики просто сообразить пока не могут, что танки с умыслом повреждены были. Бросился я к танкам, давай смотреть - точно секретка стоит, простая, но хитрая, если не знаешь, не заведёшь ни за что. Убрал я её, зажигание включил, он, милок, и затарахтел, как котик довольный.
Вылезаю я, от радости сам не свой, что в причине разобрался, думаю, все уже на мой танк смотрят. Куда там - Михалыч так блажит, что механики бедные мыслей своих не слышат, откуда только сил орать столько. Вылезаю, значит, подхожу к полковнику, рапортую, что неисправность установлена, а он, не слушая, посылает меня к самым дальним родственникам чьей-то бабушки и давай дальше механиков склонять. Понимаю я, что не в себе человек, размахнулся я слегка, да как шлёпну его по спине ладонью. Михалыч бедный матюгом очередным подавился, глаза выпучил и на меня уставился. Я снова ему рапортую, что неисправность обнаружена и прошу разрешения в других танках проверить. Он поморгал, на мой танк взгляд перевёл, а тот так и стоит заведённый, мотором урчит, котяра. Постоял он ещё немного, с мата на мысли перестроился и говорит, давай мол, проверяй. Я себя уговаривать не заставил, нырнул в другие танки, смотрю, там те же секретки стоят. Устранил я их, все танки завёл, механикам, оторопевшим, про штуки эти сказал и скромненько так в сторону отошёл.
Разобрались, короче с танками этими, системы все остальные проверили, в порядке всё. Тут вдруг наш особист появляется и меня к себе зовёт. Он и в самом начале, когда Михалыч орать начал, тоже приходил, посмотрел немного, да ушёл себе тихонько, видимо ничего интересного для себя не увидел. А тут ему уже сказать успели, что неисправность в танках не случайна была.
Отходим, мы значит с ним в сторонку.
- Ты секретки обнаружил, - спрашивает он меня.
- Да я, - отвечаю.
- Как догадался? - опять спрашивает он.
Я рассказал.
- Пойдем-ка в кабинет, - говорит мне он.
В кабинете посадил он меня на стул, сам за стол сел, папиросы достал свои, закурил, и на меня так пристально смотрит, на вшивость проверяет, думаю. Ничего, я хоть маленький и щуплый, меня тоже взглядами сурьёзными не испугаешь, сижу и не отвожу глаз. Когда ему в гляделки играть наскучило, спрашивает он меня, - А почему механики не обнаружили секретки те, ведь они должны были первыми разобраться, что, мол, скажешь на это?
- Они бы и разобрались, - отвечаю, - да только предположить никто не мог, что специально кто-то их понаставил. Я просто первый сообразил, вот и всё.
- Да нет, не всё, - говорит он, - не всё. Секретки то эти, раз не сами по себе возникли, то возникают вопросы "Кто их поставил?" и "С какой целью?". Хотя с целью, то всё понятно, стрельбы сорвать хотели, Михалычу нашему, говорит, потом втык генеральный был бы, мало не показалось. Так что это, дружок, форменный акт вредительства, диверсия, если угодно. И никого, кроме механиков, у меня на подозрении нет, да и секретки эти, техник только поставить может, так ведь, спрашивает. - Не совсем так, отвечаю ему, - хороший автолюбитель, с танками немного знакомый, смог бы.
- Нет у нас тут таких, - говорит он, - так что, механиков всех троих арестовать придётся до выяснения обстоятельств, нет ли между ними сговора.
- А как же стрельбы, - говорю я ему, - ведь если там, что из строя выйдет, то без механиков не обойтись.
- Не знаю, - говорит мне он, - три механика проглядели эти секретки, а салага-срочник нашел,в?? не верится мне что-то. Вот ты бы, на моём месте, поверил бы? - спрашивает он меня.
- Не знаю, - говорю я ему, - о вредительстве ведь и не думал никто, поэтому посмотреть не догадались.
- Слушай, - говорит мне он, - а человек в технике не разбирающийся мог бы их поставить, если бы инструктаж прошёл предварительный?
- Да, - говорю, - смог бы. - Я бы вам, товарищ капитан, за пять минут бы объяснил, как это делается, что - где открывать и что куда переставлять.
- Ладно, - говорит мне он, - не буду я пока механиков задерживать, побеседую только с каждым перед стрельбами.

Вышел я от него, голова чумная вся, в части уже всё утихло, до рассвета пару часов оставалось, все легли досыпать. Пошёл и я в казарму, лёг на своё место, лежу и думаю, неужели механики это сделали, если да, то все или кто-то один. Про секретки эти они догадались бы рано или поздно, даже если бы до утра промучились, всё равно хоть один бы да догадался, штука-то простая, в общем. Все три в сговоре? Опасно, кто-нибудь расколется, всех сдаст. Кто-то один из них? Тогда нет гарантии, что другие не найдут. Если все трое не причём, то тем более, возможность, что секретки могли быть обнаружены, увеличивается. Зачем тогда их вообще ставить? Комиссия приезжает в десять часов утра, танки прогревать и выводить на пригорок начали бы ещё в семь, да, конечно могли бы к приезду комиссии и не успеть. Но это вряд ли, скорее всего, обнаружили бы. Гарантии, что не обнаружат, нет. Тогда зачем? Даже если не успели бы, то сорвали бы только красивый выпендрёж с пригорка в честь важных гостей, сами же стрельбы начались бы часом позже. Непонятно всё-таки, зачем это понадобилось. Ладно, всё равно, думаю, неисправность устранена, так что и залп и стрельбы должны пройти хорошо. Повернулся я на бочок, глаза закрыл, а сон не идёт. Ворочаюсь, ворочаюсь, спать совсем мало осталось, а в душе будто свербит что-то. Никак эти танки у меня из головы не идут. Встал я, оделся и опять туда, к гаражам пошёл. Особист, толковый мужик, там уже оказывается, часового выставить успел, из своих подчинённых, так что не прошёл я в гараж, стою и в уме завтрашний день прокручиваю, как танки комиссию встречать поедут, как встанут на пригорке, как дадут залп, приветствуя гостей, как на полигон покатят потом. И приходит тут мне в голову мысль жуткая, дикая. Я аж дыхание потерял на минуту от догадки своей. Рванул в гараж, было, да часовой дорогу преградил сразу. Развернулся я и к Константинову, к особисту нашему, в кабинет бросился, надеясь, что тот не спит ещё. Пусть, думаю, я дураком себя выставлю, но проверить надо, никто ведь с этими заморочками и подумал, что танки-то не только из ходовой части и мотора состоят. - Только бы не спал, только бы не спал, - повторял я про себя. - Только бы не спал. - Я добежал до флигеля, где находился кабинет и увидел приоткрытую дверь.
Он не спал... Вместе мы прошли к гаражам, включили свет, и я вместе стали осматривать казённую часть каждого орудия.
Боевой заряд находился в стволе одиннадцатого танка, того самого, у которого с самого начала не было неполадок...

Да, если бы дёрганый наш Михалыч не затеял бы на ночь глядя эту проверку, то утром процедура встречи гостей прошла бы по другому сценарию. Часов с семи пытались бы завести танки, если бы они не завелись, то есть не обнаружили бы секретки, до девяти, то один из механиков, (а то, что кто-то из них причастен, сомнений уже не было) должен был сам их обнаружить. Ещё не поздно, чтобы успеть выехать на пригорок, но уже и не до того, чтобы проверять заряженные ещё со вчера холостыми снарядами, танковые орудия. И когда танкисты услышали бы в наушниках команду "залп", то со спокойной совестью нажали бы гашетки. А комиссия увидела бы как после залпа танков, где-то недалеко от них вырос взрыв. Конечно, копали под нашего Михалыча, на комиссию никто не покушался, комиссия нужна была живая, перепуганная и злая. Ох, не сносить бы Добрынину головы, да и танкист бы пропал ни за что, ни про что.

В общем, провёл наш особист следствие за пару часов. С механиками он разобрался сразу, влетел в их комнату, где те спали, и как заорет - "Ага! Попался, паскуда!" - И только потом свет включил. Вредитель-то не спал, нервничал, на каждый шорох реагировал, а те двое дрыхли как сурки, от крика они проснулись, конечно, да спросонья не разобрали о чём капитан кричит. А наш гад-то, всё слышал, решил уже, что его поймали, да и выдал себя с головой. Мне потом Константин Ильич рассказал, что в древности царь был какой-то, и дошли до царя этого сведения, что кто-то из придворных его близких, заговор против него составил. Но, кто конкретно, было неизвестно. Решил тогда царь тот устроить пир для всех своих приближенных, а одному из рабов приказал во время пира вбежать в зал с криками: "Всё пропало! Царь всё знает!". Тогда-то по выражению лиц придворных, и потому, кто как дёрнулся, и стало ему понятно, кто заговорщик.
Так вот мы и определили, кто из механиков гадость всю эту устроил. Не по своей инициативе, конечно, механику-то это и не нужно вовсе, да и к снарядам доступа он не имел никакого. Взял тогда капитан механика того к себе в кабинет на допрос, что-что, а допрашивать наш особист умел, а уж пугать был мастер. Механик, белый от страха сразу всё рассказал, кто из офицеров его подговорил, кто снаряд боевой принёс, всё он Константин Ильичу выложил как миленький. Стращал его наш особист до утра, а утром смотрю, тот снова на работе, в гаражах с техникой возится, только бледный какой-то...
Заряд мы конечно снова с боевого на холостой поменяли, так что гостей встретили с шиком, и залп и стрельбы, всё на пять прошло. Комиссию, после стрельб, полковник Добрынин в баню потащил, была там у нас банька добрая на территории части, ну а в баньке всё как полагается стол, водка, куда ж без неё, злодейки. В общем, комиссия из штаба округа уехала весёлая и пьяная, Михалыч наш тоже остался доволен, все трое механиков продолжали работать на своих местах, один только я ходил и ничего не понимал. Почему механик не арестован, почему из офицеров никто не задержан, почему Михалыч ничего не знает о том, что один танк боевым зарядом выстрелить должен был. Всё шло по старому, как будто ничего и не произошло. Удивлялся я тогда сильно, что ж это, наш особист ничего не делает, ведь чуть было беда не случилась, а он знай ходит себе, хоть бы что. На второй день после комиссии вообще в город уехал, как будто дел у него нет других. Непонятно мне было всё это. С расспросами я к нему, конечно, не лез, не дурак ведь, понимал, что отвечать мне на них никто и не подумает, по голове дадут скорее.
А ещё через пару дней, подходит ко мне Константин Ильич и спрашивает, хорошо ли я машину вожу.
- Вожу, товарищ капитан, отлично вожу, - отвечаю ему.
- Ну, тогда в город повезёшь меня, в Хабаровск, и дружка нашего, механика, прихватим заодно. С Добрыниным я договорился, так что через полчаса подходи к моему флигельку.
- Есть отвезти в город, - говорю я.
Побежал я к себе, умылся, "пэша" чистое одел, и к особисту пошёл. Там уже УАЗик стоит и механик сидит в нём, на заднем сидении. Ехали мы и всю дорогу молчали, приехали уже в город, Константин Ильич вышел, к таксофону подошел, позвонил кому-то, вернулся довольный и говорит мне за город поворачивать в другую воинскую часть ехать. Приехали мы в часть ту, там он с механиком вышел, а через час уже один вернулся. Сел рядом со мной на сидение, дуй, в нашу часть говорит. А механик что, спрашиваю я. А он мне, - за механика не беспокойся, им теперь другие люди заниматься будут.

Едем, молчим, и вдруг он говорит мне - Что, Никанор, непонятно тебе, небось, что вокруг происходит-то?
- Да, непонятно, - отвечаю ему, - только понимаю, что не моего это ума дело, а вашего...
- Правильно понимаешь, - кивает он, - но сейчас можешь спросить всё, что хочешь, разрешаю.
Ну, я и начал спрашивать про все эти неясности, но так осторожненько, чтоб не обидеть словом, если что. А он опять покивал и говорит мне тоже так неопределённо немного: "Понимаешь, Никанор, не всегда преступника надо арестовывать сразу, как ты о нём узнал. Преступник ведь зачастую не один, а с другими в связке одной действует, его-то ты поймаешь, а другие на дно залягут и ты уже ничего доказать не сможешь. Вот и механика поэтому, после того как он мне всё рассказал, да написал, я снова на работу отпустил, чтобы у офицера того, что его подговорил, подозрений не вызвать. А другим двум механикам молчать велел, что приходили мы за ним ночью. Караул я у гаражей выставил специально, чтобы предатель тот из офицеров, к механику подойти боялся. Боевого выстрела ведь так и не было, поэтому офицер тот, да и те, кто за ним стоят, должны были с механиком поговорить, чтобы выяснить, почему боевой заряд не сработал. А мне время было нужно, чтобы Особый Отдел Армии обратиться, потому что дело тут нешуточное, и целью может быть не только наш тупой Михалыч, сечёшь? Вот и пришлось мне несколько дней изображать, что ничего не случилось, бдительность их усыплять. Даже через голову начальника своего прыгнуть пришлось, для срочности. Ну да теперь уже всё позади. А полковник наш до сих пор не в курсе, от какой беды, мы с тобой уберегли его. Да-а... - Он помолчал, вздохнул и продолжил: - Очень помог ты мне, Никанор, если бы не ты, то заварилась бы каша, ох, заварилась бы. Ведь не только Михалычу бы голову сняли, мне тоже все печёнки выели бы: "на твоей, мол, Константинов, территории, комиссию штаба округа боевыми снарядами встречают, а ты и не знаешь, не ведаешь ничего". Да, убереглись мы с тобой, ничего не скажешь. - Он опять помолчал немного и говорит.
- Ты вот что, это... Никанор... переводись-ка пока ко мне водителем, мне ещё о многом потолковать с тобою надо.

Написал, значит, товарищ капитан, куда следует там, и меня ему в водители определили. А ещё через два дня, майор один из тех, кто стрельбами руководил, пропал куда-то, а с ним и лейтенант один, что при нём состоял. Были ещё вчера, а сегодня, как и не было...
Арестовали их, понятное дело.
А капитан со мной с тех пор разговоры всякие вести начал, про будущее моё, про перспективы, про карьерный рост. - С твоими способностями Никанор, ты Родине нашей отлично послужить сможешь. Стреляешь ты хорошо, в технике разбираешься отменно, и голова у тебя, как я посмотрю, варит. Ты ведь скоро демобилизуешься, хочу в военное училище рекомендовать тебя, а потом к нам, в Особый Отдел, к себе взять... Меня ведь переведут через пару месяцев, в Хабаровск, в штаб дивизии. Так что мне тут, как и тебе, совсем немного осталось".

Ну, надумал я по этой линии пойти, а что ещё выбрать молодому парню, который к Большому Делу, к Тайне уже прикоснуться успел. До армии я думал, что в водители, или в механики на завод пойду, так после разговоров с товарищем капитаном, мне уже ничего этого не хотелось, глупостью все эти наивные мечты мои выглядели. А тут настоящая мужская работа, достойное дело, Родине служить, за чистоту её рядов бороться, преступления в армии расследовать, ну у меня дух-то и захватило. Согласился, в общем, я.
А дальше всё случилось, как товарищ Константинов говорил. Перевели его в штаб дивизии в Хабаровск, а он перед отъездом настрого наказал мне, после демобилизации, к нему приехать. Ещё через некоторое время, я документы свои получил, да в Хабаровск к Константину Ильичу и подался. Товарищ Константинов слово своё сдержал, в училище воинское меня устроил, а после к себе служить взял. В училище мне интересно было, нового много узнал, да такого, что прежде и думать не мог. Премудрости набрался о том, как силовое задержание проводить, как допросы вести, какие виды преступлений есть, и как их распутывать надо. Много всего. Особенно занятия по рукопашной мне нравились очень. Я-то поначалу стеснялся на тех уроках жутко, как других парней сравню с собою, так стыд пробирал, за то, что я маленький такой да щуплый. Другие-то поздоровее были, а по сравнению со мной так вообще богатырями выглядели. Наверное, и осталось бы у меня чувство неловкости за комплекцию свою, да рукопашник наш, не только руки-ноги выкручивать умел, он ещё и педагогом талантливым оказался. Оставил он меня после третьего урока, усадил рядом с собой на лавочку и давай меня про жизнь мою выспрашивать, что мне нравится, да почему. Я неохотно бубнил ему в ответ сначала, а потом увлёкся и про стрельбу и про любовь к механизмам всяким рассказал. А рукопашник наш, Савл Тимофеевич, хороший мужик, царствие ему небесное, как про механизмы услышал, говорит мне: "Вот, погляди-ка, Никанор, тело человека ведь тоже можно с механизмом сравнить, оно, как и машина, тоже своим законам подчиняется, и двигаться может только так, как природой в него это заложено. А принцип рукопашной в том и состоит, чтобы одержать победу над противником, используя эти самые законы. А то, что ты меньше остальных, ты не смущайся, ты эту слабость свою обрати в силу. Вот сегодня на досуге подумай, какие преимущества у механизма маленького могут быть перед таким же механизмом, но большим. Договорились? А на следующем уроке, мы с тобой опять побеседуем".
Я как услышал про то, что тело-то человека в принципе механизм тот же самый, так что-то перевернулось у меня в голове. Точно думаю, ежели с машиной сравнивать, то мотор, это конечно сердце, карбюратор, это как лёгкие будут, ну а колёса это руки-ноги всякие. Стал я потом, про преимущества малого над большим думать. Думал-думал и надумал, что малое пройдет там, где большое не сможет, малое более мобильно, более подвижно, нежели большое. А ежели болевой приём проводить, тут масса тела и вовсе не нужна, знай, используй себе законы природы. Вот если, к примеру, тебя кто сзади обхватит, как вырываться будешь? Если крепко схватит, а силёнок захват разорвать у тебя маловато, что тогда? А как представишь себе руки противника, как механизм некий, так и ясно становится сразу, что не руки врага от себя отрывать надо, а достаточно палец один, хоть мизинец, отогнуть против заданного природой направления, тут уж любой, будь он сильный, будь он смелый, тебя отпустит. Не сам я до всего доходил, конечно, Савл Тимофеевич многое подсказывал. Но интерес он во мне пробудил к предмету своему, я потом сам приёмы придумывать пытался, уже учитывая свой маленький рост. Придумать-то придумаю, а отрабатывать не на ком, вот и просил здоровых одногрупников своих после занятий со мной в упражнения эти отработать". (Никанор Петрович засмеялся дребезжащим голоском, вспоминая юные годы.)
"...Они, бедовые, меня потом немного избегать даже стали, всё боялись, что в спортзал позову новые приёмы свои на них оттачивать. Зачем я это тебе рассказываю? Чтобы яснее показать, как иногда мышление на сто восемьдесят градусов повернуть можно. Рукопашной схватки, я вон как боялся, а как вектор мысли изменил, так полюбил даже. С верою в Господа, думаю, похоже происходит; вот жил себе человек, Бога не знал, думал, что вовсе Его нет, жил себе жил, вокруг тоже не верил никто и казалось человеку, что в природе всё само собой происходит, и всё вокруг говорит о том, что нету никаких высших сил. А как, произойдёт в жизни нечто, что заставит человека задуматься, да пересмотреть взгляды свои, так во всём начнёт он видеть проявление Творца. Но для этого качественного сдвига в уме и в сердце конечно, человеческих сил маловато будет. Тут Божья милость и благодать требуется, чтоб искру в сердце зажечь и мысли в верном направлении сдвинуть. Хотя и от человеческого желания зависит многое, как сказано в книге пророка Иеремии "Взыщете Меня, и найдёте, если взыщете всем сердцем вашим..."

Да... Отвлеклись мы с тобою, Андрий, от сюжета главного. К чему вся эта речь-то была... Закончил я, значит, училище, да к майору (он на ту пору майором стал уже) Константинову на службу поступил. Там, в штабе, я под его руководством уже другую науку осваивал - "штабные игры" называется, то есть, как плести интриги всякие, чтобы наверх повыше забраться. Тут я тоже учеником добрым оказался, и крутили мы с Константином Ильичём на пару, комбинации всякие хитрые. Подробно о том рассказывать смысла нету, скажу только, что получалось у нас неплохо, и поднимались мы с ним вверх, медленно, но верно. То есть поднимался, конечно, он, а я за ним, как вагон за паровозом. Так много лет прошло. А в конце семидесятых, ситуация благоприятная создалась, чтобы в Москву перевестись, в Главный Штаб, а там, так вообще перспективы открывались блистательные. Мы, конечно, случай такой упустить не могли, и давай очередную штабную комбинацию раскручивать, и хорошо всё пошло... Да только не учли мы в чего-то и в конце прижали меня крепко, да так, что ни вздохнуть, ни охнуть. А начальник-то мой, полковник Константинов, так сыграл, что и от меня отмежевался, и даже вроде как отличился в ситуации той. И полетел он потом героем в Москву, а я чуть было под трибунал не угодил за "злоупотребление служебными полномочиями".
Это потом я, конечно, понял, что никакого недочёта не было. Константин Ильич, шеф мой, ситуацию заранее до самого конца просчитал, и понял, что мной пожертвовать придётся. Так что оказался я в полном экскременте, а начальник мой белым аистом в столицу выпорхнул. Новые вершины покорять...
Я же, чудом избежав трибунала, был понижен в звании и сослан в тайгу, в глухой медвежий угол, на границу с Китаем, особистом на погранзаставу.
(конец фрагмента)